(no subject)

Ладони на подоконнике. Чуть наклонившись вперед.
Одна створка распахнута. Вторая неряшливо болтается.
А там ночь. Душный воздух. Запахи, звуки. Очевидные и не очень.
Знакомые и новые.
Странно знать, что все это слышат многие. Быть может также через окно.
Через распахнутое окно.
Тлеет сигарета.
Дым не сладок. Но привычен.
И там ведь тоже люди. И точно также смотрят, думают. Ждут ли? Находят то, что нужно?
Странно задавать вопросы вокруг да около, зная, что ответа не будет. Не будет на главное.
Потому, что ничего нельзя сформулировать точно. Все в тумане, дымке, сумерках. Не имеет точного цвета или осязаемого силуэта.
- левкои... Что это такое. Почему их описывают, почему их аромат, цвет. То ли слово какое-то диковинное, то ли это какая-то сирень для утонченных и эстетов... Узнать, надо бы узнать.
Сложным алфавитом живых окон шевелились дома напротив. Ярко. Темно. Ярко. Темно.
Ночь короче дня. А день то мгновенье, то бесконечная дыра, без границ и сроков.
- никаких ответов, да. А вопросы, а что вопросы. Обычные предложения с услужливо склоненным знаком на конце. Утверждения скучны. Вопросы раздражают, будоражат и дергают.
И все лишь для того, чтобы не спросив нас, день сменил ночь, а далее через серую тюль сумерек опять пришла ночь.
А мы все о черном, белом, о "да" и "нет". Но все в тонах, оттенках, междометиях и окончаниях. Иногда и суффиксах.
Потому и так. Ответить сложно. А спросить легко.
Воздух, расходясь слоями, остывает. И все больше тьмы этой ночью.
Стоит открыть окна настежь. И утомиться очередным вопросом.
- а левкои... Да и черт с ними.
Склони свою голову знак вопроса. А в ответ лишь осмысленная пустота точки, а то и бодрый вскрик знака восклицания.

(no subject)

В этот раз они пили как-то странно.
Лавочка таже, через тонкие листики видать и кусты неряшливые видать небо. Даже еда в пластиковых лотках такая понятная и знакомая.
А, вот как-то не так.

Отварная курица с орехами и чесноком.
Водка.
Лимон.
И печаль.

- Думаешь наладится?
- Уверен, что нет
- Попробуем решить?
- Неееет, пусть сами, устал я.

Он прищурился. Откинулся назад. Поискал сигареты.
- Ты ж не куришь
- Ну, да, ну да, и не пью...

Печальными карими глазами шарил рн по сине-зеленой решетке из неба с листьями. Что ж он там увидеть то хотел?

- А ведь когда нам крылья палили - они ж не думали. Что я теперь о них буду думать? Дурные ни, придурковатые. Будто видят на метр вокруг и все.

Зеленоватыми лукавыми глазами второй смотрел на товарища.
- Ну, что ты чушь несешь, какой метр, куда смотрят, начни еще рассказывать про "не видят хорошего, не замечают важного" и вот это все...
- А, то видят и замечают... Только и лезут куда-то в сторону, в бок...
- Угу, ты отпустил, а сам прилег...
- Да не паясничай ты... цитаты эти, еще и чьи, тоже мне пример , тот армию целую наших положил
- Слушай, ну и ты ж не видишь дальше своего носа, не знаешь где, плохо, где хорошо, что ты вцепился
Кареглазый качнулся вперед, уперся локтями о ноги, пригладил, потом взъерошил волосы.
- Знаю я где плохо, и где хорошо. Радуга у них, видите ли, не того спектра, палитра не полная, красок, сукам, не хватает...
- Подслушивать нехорошо, - улыбался зеленоглазый.
- А как иначе, там же страсти, этот в окно выйдет, страдая, а та совсем впадет в мрак...
Налили, выпили.

Зеленоглазый добыл коробку с твердым сыром, заботливо наломанного кусочками.

- Давай, вот, сыр.
- У тебя там борща то нет, по коробкам?
- Что за ирония. Шпроты есть. Слушай, а вот скажи, как они салом закусывают, чудовищно же?
- А как ты водку пьешь? Вонючая, отвратительная на вкус. А ты еще и крякаешь, глаза подкатываешь. Скоро и крылом занюхаешь таким темпами.
- Вот ты сравнил. Тут сразу бац и допинг в кровь, и мысли, мысли, мысли...

Кареглазый смотрел в упор.

- Какая такая кровь, откуда? Совсем уже поехал, да?
- Не нуди... Можно подумать, то чем едут у меня есть . Или у тебя. Что ж ты такой мрачный то и прямолинейный.
Кареглазый свкочил. Прошелся вперед, отодвинул куст, и смотрел на небо уже без помех.
Солнце садилось, где-то там мелькала вода, шумел город.
- А как иначе то, у них страсти, сложности, полутона, мать их, намеки и недоговорки. Кто-то же должен быть прямолинен и шепнуть в ухо " "остановись, иначе все, остановись"
- И, что, помогает?
- Утомил ты со своей иронией, а то не знаешь, помогает или нет...
- Чего расстроился-то так?
- Устал я от них. Ни полета, ни дела.
- Крыльям негде развернуться?
- Опять ты, да? Ты еще спроси "чому ты не сокил, чому не литаешь"
- Ответ на этот вопрос понятен.

Стало невыносимо грустно. Наступили сумерки. По одному вспыхивали тусклые фонари.
Город стал тише и, будто, еще дальше .

- Что там у тебя еще?
- А, огурчики есть малосольные и маслины.
- Давай, - вздохнул кареглазый, - закусим. И не напьешься из-за них. Уроды, а не люди.
- Контролируешь, что делают?
- Да, что они могут делать. Пьют, ругаются, делают любовь. Палитру исправляют. Жалуются, просят. Проклинают. Плачут. Смеются.
- Живут, в общем.

Тот уже курил и пускал дым паровозом вверх.

- Нехороже же, знаешь же, зачем? У человека может последняя была.
- Последняя, я проверил, пусть в полтергейст верит.
- Что меня всегда удивляло, так это их вера в одиночество. Вернее, возможное одиночество. Мол , сижу один, грустно одному, что ж я один.
- Ага, а ты сиди рядом, как идиот и слезы смахивай. И, ори не ори - не слашат.
- А услышал бы он тебя, чтоб ты ему сказал?
- Живи , живи дурак, а не страдай, и не ищи!
- Так они и живут.
- Да разве это жизнь. Хотя, что я то знаю о жизни... Мда...

Они хохотали. И все как-то стало срастаться.
Встало на свои места. Пьянка пошла нужно, как обычно.
Пьянеть получалось, еда имела вкус, от легких мыслей несло к тяжелым рассуждениям, как всегда от водки. Но, все было правильно. Расслабляюще и отвлекающе.

Город жил в своей ночной пижаме, в огнях и легком дожде, затихая тревожным полусном.
Их не было там, и тут их не было.
Но всегда оставались они рядом.

(no subject)

Он старомодно подал ей руку. Она, выходя из автобуса, с удивлением эту руку приняла. Полчаса прогулки по бульвару в сторону дома она не запомнила. Этот странный серый мужчина с воспаленными что-ли глазами, щетиной дня на четыре и какой-то весь неряшливый, был неуловимо притягателен. Старомоден и обаятелен.

Эти полчаса в памяти не остались, он же наоборот.

Во всем он был прост, неприхотлив и удивителен. Он не любил автобусы, но был в восторге от трамваем, признавал лишь книги , да и то, лучше бы старые, как он говорил читаные-начитаные, так чтоб с историей.

Он умудрялся быть рядом с нею и не делать ничего. Беспомощность в быту растворялась в его обаятельной нежности и чувстве, что вот он то ее любит.

С ним было просто, спокойно и понятно. Он просто был. А она просто жила рядом.
Он не играл словами, всегда взвешивая сказанное и. почему-то, любил молчать в самые, как ей казалось, важные моменты. "Пройдет, пройдет, а я словом все испорчу, оживлю", - так он часто приговаривал.

Ее не понимали подруги и близкие. Только тетка улыбалась и кивала иногда. А, однажды, шепнула : "Плюй на них на всех, этот, хоть и чудак, но твой, твой чудак"

Жизнь текла и изменялась. Трамваев становилось все меньше, мир бежал в ритме века уже двадцать первого. И его это печалило.
- Мы поздно, поздно встретились, что ж я не вычитал тебя раньше, лет на двадцать. Мы бы столько успели.
- В какой ты книге мог про меня читать, тоже мне героиню выискал, - она хохотал над этим его странным романтизмом.
- Таких уж не пишут. Некому, это ж думать надо, придумывать, чтоб вот так вышло, чтоб как ты.
В такие моменты она ощущала себя абсолютно беспомощной. Будто и правда она героиня книжная, а автор решает жить ли, быть ли и, что делать дальше. Будто ей читали книгу вслух.

Он и правда любил читать вслух. Встав в полоборота, он, смешно путая интонации, зачитывал ей огромные куски любимого читанного-перечитанного.

- Понимаешь, понимаешь вот это "в этот момент он постарел на 10 лет" , это же чудо, в одной строке весь смысл… Удар, солнечный. А они кино снимают, дураки, разве это можно снять, как человек стареет разом и вмиг на 10 лет.
- Ну, что ты брюзжишь, вполне все можно снять, написать и придумать что-то новое.
Она лишь улыбалась в эти моменты. Он был старомоден. Во всем и всегда.
В минуты ссор беспомощным становился он.

- Ну, что, что ты хочешь, ну не могу я иначе…
Они слушали старенькие пластинки на пожилом же проигрыватетеле. В этом не было ничего от любви аналогового звука. В этом был ритуал. Скрип и шуршание иглы, звук, который будто качался в воздухе и растворенное счастье и тишина. Хотя, как тишина может раствориться в тишине, а вот может же…

Иногда ей казалось, что все это фальш. Что все поздно и совсем ни к чему. Она озиралась вокруг - полки с книгами, все неновое, несвежее. И он такой же.
Она уходила и подолгу сидела на бульваре. Мир и правда стал другим. И встретились они поздно. И ничего юношеского у них не было. Ни объяснений , ни клятв. Но она верила ему. Все лишнее как-то исчезло. На многое она стала смотреть иначе. И без него, его книг, музыки, рук и бормотания вслух - было никак.
Он находил ее на бульваре. И они старомодно сидели на скамейке, взявшись за руки, он что-нибудь опять ей рассказывал, было печально и просто. Все было просто.

- Зачем ты живешь, - однажды спросила она
Он замер. Смотрел на нее печально и в упор.
- Я не скажу, что для тебя или ради тебя. Но без тебя я не смогу. А вот зачем… Чтобы прожить. Чтобы видеть, слышать, чтобы… Я не могу тебе ответить, хотя и давно это обдумываю.
- Но это же тупик.

- Нет, не тупик. Это просто конечная история. Это, как заурядная книга, она точно будет кончена автором, но не факт, что ее дочитает тот, кому ее писали.

- Ну , что ты несешь, ну какая книга. Мы же люди живые, и ты, и я, вот ноги,руки глаза и рот, мысли чувства, все живое, понимаешь? А ты книги, авторы, читатели. Чушь!

- А как иначе? Пусть руки и нервы, но не верю я, что все это про нас и для нас.
Очередная осень подступала ближе и ближе. Уже прохлада вечером и ночью, но теплые полупрозрачные дни. Город менял окрас, становился беспомощным. Он хандрил, она это позволяла.

Они старомодно гуляли по огромному парку. Шуршали листьями, собирали странные детские букеты из оранжевого и желтого кленового листа.
Он целовал ее в сумерках, чуть обняв. Мир исчезал. Они были одни.
Он не любил смартфоны и планшеты.

- Это ж глупо. Включить кино на таком вот носовом платке экрана в несколько дюймов и не видеть дальше рамки, ну как так? Картинка шире. Уткнуться в этот пятачок и все? Нееееееееееет. В кино надо ходить в кинозал, понимаешь, книгу читать, чтоб вот читать, и…
- Да-да, любить так любить и прочее. Успокойся. Все летит вперед, а ты плетешься. Пусть и в дюймах, но здесь и сейчас, удобно и наглядно.
- Так и есть. Удобно и сейчас. Без лишних мыслей и вопросов.

- К чему вся эта рефлексия? Они моложе, ты стареешь и это уже про холм, где деревья были повыше, да книги получше.
- Не передергивай. Я хоть как-то пытаюсь сохранить себя живым, а не стать частью всего этого цифрового кошмара без загадок и тайн.
- С детства ты это пытаешься, хотя там и килобайтов не было никаких.
- Окуда ты знаешь, мы знакомы не с горшка!
- А, что, ты когда-то был другим?

В очередной раз он старомодно подал ей руку. Она приняла ее.
Они шли по бульвару, мимо полуголых деревьев, под шуршание листвы и шум машин. Огромный мир оставался рядом и параллельно, несмотря ни на что. Было что-то от будущего в этом старомодном и будто прошлом переживании.

Август

Земля была жаркой. Отчаянно знойной. Деревья еще держались в зелени, а вот трава потихоньку теряла сочность и цвет.

Удушливо пахло жасмином. Этому все нипочем. Белые цветы пылились, а от жары будто становилось лучше. Кто бы решился в тут пору назвать этот аромат нежным или красивым.
Собаки показывали языки и лишь вели глазом на проходящих мимо людей. А кошек не видать. Сидели по подвалам, а кому свезло то на диванах в душных квартирах.
Лето закручивалось в спираль от нежного июня к адскому июлю и догорающему августу.
А дождя то всего и не было пять дней. Зной сковал город, опутал душной петлей.

Как и всегда, как и обычно, все ждали дождя, осени, особо нетерпеливые мечтах о снежной зиме и легком морозе. И в этих разговорах так и виделась новогодняя елка, яркая и пышная, тревожное ожидание подарков. Казалось, в холодах было спасение.
А зимой, устав от мороза, в город придут мечты о ярком солнце, высоком летнем небе, адских днях без дождя.

Так устроено. Выбор не велик. Всего четыре перемены погоды.

Бабушка подолгу сидела на лавочке. Всегда в платочке. В темных очках. У нее болели глаза, и щурилась она за темным стеклом, никто этого и не видел. Бегали дети, то за водой, то за велосипедом, проходили соседи, кто по делу, а кто и просто шел домой. С бабушкой все здоровались. Всегда . это было какое-то очевидное само собой разумеющееся уважение. Мне, маленькому, казалось, бабушка всегда сидела на скамейке у подъезда. Я шел из школы, изнывая от жары, предвкушая долгие игры в футбол в яблоневом саду ближайшего детского садика, а бабушка сидела на скамейке. Она опиралась на палочку. Наверное, она смотрела вперед. Кто знает, что было за теми темными очками.
Бабушка была доброй, молчаливой. Иногда строгой. Стол ее был завален книгами. Все подряд там было, без перебора.

- Я прочла много ,сама бы писала, но не могу. Видела я много. Забыть бы не меньше.

Ее жизнь… Долгая и очень сложная. Уже позже, сильно старше я думал, вспоминал, расспрашивал маму и ее братьев и сестер.
Такого ни пожелать, ни придумать. Первый муж генерал. Соболя и патефоны, старомодные отретушированные портреты из тех времен и ее презрительно сжатые губы, когда она слышала о жизни генералов, мол, жировали, да и сейчас не лучше.
По пояс в снегу тот первые ее муж погиб. Финская меткость, вероятно, немецкой винтовки. Полунищета. Сын на руках.

И война.

Долгая. Кровавая. Потери, потери, потери.

Мой дед. Ее второй муж. Мальчик, которого она спасла. Она думала он совсем юн. А он был старше ее на три года.
В Баку, в госпитальном вагоне она сдавала ему кровь. Девять раз. Он выжил.

Зачем?

А что я могла еще. Он умирал. Многие умирали. Ему я могла помочь, а другим не смогла.

- Сарра, тебе надо, ты и сдавай кровь, он умрет без крови.

Как тогда переливали - вена в вену? Я не знаю. А бабушка никогда об этом не говорила.

Он стал ее вторым мужем. И еще трое детей.

Руины западной Украины, банды, нищие военные городки и вечно временный щитовой «финский» домик. Его позже обложили кирпичом. Хороший вышел особнячок. Даже в с террасой.
Тянулся ввысь сад, росли дети. От лета к зиме. В промежутках осень и весна.

Выбитая трехкомнатная квартира. Единственный раз, когда дед не по случаю 9 мая надевал все награды. Он пошел в горисполком, на прием, что-то глухо сказал в нужном кабинете и ордер на две комнаты сменился на три. Так мама рассказывала, она ждала его в коридоре, уже пожилого своего отца, когда-то казавшимся таким юным.

Они ничего не просили, никогда. Ни бабушка, ни дед. Это черта поколения? Или я идеализирую. Ответить сложно.

Я вырос уже в той «трешке». Чехословацкого типа, улучшенной планировки. И перед этим домом стояла та самая лавочка, где сидела бабушка. Почти каждый день, казалось, всегда.
Дед умирал мучительно. Бабушка практически мгновенно состарилась. Он лежал четыре года. Она помогала моей маме ухаживать за ним. Но горбилась, опускала плечи, будто становилась ниже.

- Мы растем в землю, Дима.

Она говорила это просто, не заносчиво, без снобизма. И без сожаления.

- Уйду и я. Все уйдут.

Какая-то скользящая тоска и правда была в этих ее словах. Город менял изумруд каштанов на белизну снега, и каждый год все ближе двигал ее к финалу.

Это было ее последнее лето. Тяжело. Жаркое. Инсульт в августе. Осень уже не радовала, хотя она любила осень. Я водил ее в библиотеку. У нее был абонемент за номером один. Она шла тяжело, опиралась на меня. Подолгу листала книги в запасниках.

- Нечего читать, нечего читать… Они не пишут ничего нового.

Библиотекари постарше знакомили ее с молоденькими, только, что начавшими работать.

- Это Сарра Иосифовна, а это ее внук, не отказывайте, все новое покажите, да и старое можно.


Она родилась в тысяча девятьсот двенадцатом. Умерла в тысячу девятьсот девяносто пятом. Восемьдесят три года.

- Нечего читать, читай Бальзака или Фейхтвангера, Дима.

И она была права.

Она не молилась. Только обращалась к портрету деда.

- Забери меня Семен.

Вот так просто, каждое утро.

- Сарра, ты еврейка? Спрашивала у нее круглая такая улыбчивая соседка с пятого этажа, староста в церкви.

- Я коммунистка, Оля.

Она не мешала жить никому. Не устраивала истерик. Она жила молча, хотя в молодости была вспыльчивой, но отходчивой.

- Не умереть бы зимой, чтобы, когда землю будут копать, не матерились.

Знойное лето прошло, и осень угасла, а третьего декабря ночью она умерла. Через шесть лет после деда. В один день.
Хоронили пятого. Была неожиданная оттепель. И старший ее сын дал мужикам бутылку, чтоб копали в тишине.

А лето случилось опять и опять. И город вновь задыхался асфальтной жарой и тлеющим жасмином. На скамейке перед подъездом меня уже никто не ждал.
  • Current Music
    Billy Idol
  • Tags

(no subject)

Конечно же! Он мечтал об этом.

Сойти по трапу, ступить на чужую землю и, обернув шею шарфом, да подняв воротник пальто, идти легко и уверенно. Наблюдать витрины, бесконечные кафе, все более яркий отблеск света от фонарей, ведь уже вечер. И дойдя, до какого-нибудь тупика, войти в уютную и крохотную забегаловку. Вино или пиво. На выбор два-три варианта еды, паста, рагу и суп. Сидеть в полумраке, млеть от сытости и расслабленности.

Нет мобильного рабства. И нет связи в сетях.
Мир окружен бесполезными финтифлюшками. А надо бы учится рассматривать важное и простое.
Она будет смотреть в свой модный планшетный компьютер, а он будет рассматривать ее профиль и любоваться падающим на щеку локоном и таким сумеречным ее профилем в свете лампы. Что висит над столиком.

Он свободен, а она нет. Да и не знакомы они. Весь вкус именно в таком параллельном существовании, чтобы не знать друг друга.
И вправду, зачем.

Он выйдет из-за стола и опять завернется в свое пальто, шарф, воротник. И уйдет в обратную сторону, ветер в спину. Будет искать сна и ночлега.
Она еще посидит какое-то время и тоже уйдет, улыбаясь. Вечер приятен, ветер тепл, жизнь на несколько часов становится гармоничной.

Компас покажет лишь четыре направления прямо и еще немного наискось. Нет шанса увидеться вновь.

Путешествие не начнется. Оно лишь продолжится, с каждым днем приближая и отдаляя нас. Друг от друга и от каждого к каждому.

Конечно же! Мечты-мечты, далекие планы. Осталось лишь купить пальто.
  • Current Music
    ЧАЙФ - Время не ждет
  • Tags

Деть

Дети не сделают вас лучше.

Не добавят красоты, ума или позитива.

Длительные испытания, страх почти до ужаса, ощущение беспомощности  -  это все в полный рост. Жизнь не то чтобы пойдет под откос, но сильно  изменится. Развернется пусть и не на  триста шестьдесят, но насколько хватит витка циркуля – так и крутанет. Вы станете, на какое-то время и рабом и господином. Вашей жизнью будет управлять кричащий комок, что подрастет и будет командовать уже вполне осознанно.

Такова жизнь. С появлением детей мы уже не взрослеем, теперь это их удел. Становясь родителями люди, неизбежно стареют, точка взросления пройдена.


Не верите мне, спросите мать своих детей. Пусть она вам расскажет честно и без общих фраз. Что думает она про беременность, роды, кормление и желание выспаться. Оцените точку зрения любимого человека.

Бесконечный бег человека вперед заставляет его размножаться. Копировать самого себя.
И при всей приятности процесса, рождение, воспитание это уже трудный и ответственный момент.
Но это все лирика и сатира.

Единственно ради чего стоит быть папой или мамой -  это любовь. Не пафосная, не литературная или синефильская. Не то чувство, что описано миллиардами чужих фраз, оплакано тоннами слез и выстрадано  мириадами рухнувших надежд.

Нет – все не то.  Любовь вашего сына к вам. Его честная, детская, искренняя любовь. Ведь так , как вас будет любить ваш двухлетний ребенок – не будет никто.

Любовь сначала повзрослеет вместе с вами, а потом и постареет. Сможете ли вы когда-нибудь так тянуть ручки, прижиматься и как-то совсем без умыслов и страстей говорить, что любите? Вот просто  - люблю папочку, люблю мамочку? Нет.

Дети честны.  Им ничего от вас не надо. Они любят просто так. Чуточку жаль, что такая искренность все-таки пройдет с возрастом. И мы будем уже не так нужны, как родители, не мы будем замыкать на себе вселенную. Мир будет потихоньку раздвигать границы.

А взрослые не дети, они плохо  помнят себя в детстве и уж тем более свои чувства. Так устроено, вероятно, не зря.

Ни мы так уже любить не будем, ни нас так никто не полюбит.

Разве что второго ребенка завести:)
 

(no subject)

124.86 КБ

Итак, сегодня тирану испонилось два года.

Надо сказать, багаж у него уже солиднее моего в такие годы. Есть планшет, велосипед, железнодорожный состав лего, который гудит и даже заправляется. Говорит он бойче меня. Носит модные американские и французские шмотки и дерется методом выпячивания живота и толкания обидчика, чем ставит того в нелепое пложение.

А вчера он обзавелся солнцезащитными очками-авиаторами, которые его привели в дикий восторг.

В общем и целом "Игоек катить поездь" - для него это сейчас восторг и вселенная.

Два года. полет нормальный:)

P.S.
И да, я тоже считаю, что его надо сниматьв рекламе. Мама нам не разрешает:)
нежность важнее всех!

Грамматика


Жизнь в заголовках.

 

Прыжок в пустоту. Ощущение бездны. Нет пути назад. И опять не раскрылся. Успех на грани. Пролетая над. Забывая о. Делая для.

 

Бесконечные наборы мотиваций и глаголов, склонений и повелительных наклонений. Череда уступок.

 

Бесконечные забудь и прости.
Просьбы, мольбы.

 

При бескрайнем одиночестве.
Поговори сам с собой. Тебя услышат.

 

А пока учи алфавит. От перемены слагаемых не меняется место. Лишь существительные спрягают местоимения, или наоборот?

 

В бесконечной грамматике, дай нам сил, уметь ставить знаки вовремя и к месту.

 

Ведь люди беграмотны в сути своей.

 

 


Запись сделана с помощью приложения LiveJournal для Android.

  • Current Mood
    Нон слип
  • Tags
нежность важнее всех!

Мечты


Обложится книгами Стругацких, Воннегута и подборочкой из начала 20-го века - Шкловский, Мариенгоф...

 

Сделать запас хорошего чая и вина. Забить холодильник подножным кормом - сырами, ветчиной, маслинами да паштетами.

 

И так жить недели две у зимнего моря. Чтоб за окном туманная дымка по зеленоватой ледяной воде.

 

Отоспаться. Прочитать и перечитать многое.

 

Изредка прерываться и варить суп для разнообразия.

 

На излете, поднимая глаза к окну сотни раз переписать завещание.

 

Остаться неудовлетворенным текстом, засыпать пол обрывками.

 

И как всегда, с чувством недосказанности, продолжить жить.

Запись сделана с помощью приложения LiveJournal для Android.

  • Current Music
    Кот Леопольд
  • Tags